Фёдор Достоевский

Я по крайней мере обрадовался, что сочинять не надо будет.

Полчаса считали строки, и вдруг мне пришло в голову спросить самый пакет, и я увидел, что они, последней отсылки, от 1-го июля еще не получали, т.е. 5 дней, и я приехал раньше. Предпоследнюю же посылку от 30 июня получили 4-го числа, т.е. накануне моего приезда.

Затем стали считать набор. Вдруг оказывается, что и с привезенным мною пакетом вчера и с объявлениями не будет доставать 5 страниц. Стало быть, предстоит сочинять.

Секретарь и докладывать не захотел, а выслушав, объявил, что я из-под цензуры вышел, так пусть и издаю без цензуры. Это значит, если все отпечатано будет к 9-му июля, то выйдет (накинув еще 7 дней) 16-го числа.

Александров сказал мне, что они все набрали, но ничего не отпечатали, потому что нет цензора. Ратынский уехал в Орловскую губернию в отпуск, Александров ходил и к Пуцыковичу (чтоб тот, в Комитете, выхлопотал мне цензора) и сам ходил в Комитет.

Как приехал, сей же час, не дожидаясь Прохоровны, за которою отправил дворника, отправился в типографию.

Я приехал вчера весь изломанный дорогой. Подробностей не пишу, потому что спешу как угорелый, дела ужасно много, и застал много хлопот. Приехал поезд в 11 часов утра. Приезжаю на квартиру, а Прохоровна только что передо мной ушла, ждала меня со вчерашнего дня. Послал за ней.

Милый друг мой Аня, обнимаю тебя и цалую. Деток тоже всех поголовно. Как вы съездили? Жду с нетерпением твоего письма. Только об вас и думаю.

Сокровище ты мое, ангел моя женочка, цалую твои ножки, о которых мечтаю со страстью. Но до свидания, до свидания.

Это меня очень озабочивает, тем более, что и здесь слишком много думал об этом расходе.

Кстати, о петербургских расходах: ужасно будет жаль мне, если не удастся сделать, по недостатку денег или почему-нибудь, один тоже совершенно дозволенный расход в Петербурге.

Твоя чрезвычайная забота о покупке... меня очень раздразнила. Эта забота так мила, что я размечтался. [Значит, ты очень готовишься, готовься], прелесть моя, [готовься в самом настоящем смысле], а я только целую тебя отсюда миллион раз. [Расходы на... как-нибудь покрою].

Спасибо, что хочешь написать еще письмецо на имя Александрова. Елисеевы едут завтра же, но -- в Париж. Обнимаю тебя и цалую.

Боюсь в дороге припадка.

Но довольно, голубчик, спешу: тысячу мелочей еще сделать надо. Обнимаю тебя и цалую крепко, детишек тоже и благословляю их.

На мое сожаление о невозможности остаться дольше он ответил мне, что дольше 4-х недель и совсем не надо оставаться, потому что для приезжающих каждое лето совершенно довольно 4-х недельного срока.

Приехав, расскажу мои расчеты. Вчера простился с Ортом: он осмотрел меня подробно и положительно сказал мне: Vous aurez un bon hiver. {Зима у вас будет хорошая (франц).}

Медлить мне здесь лечиться совсем невозможно было, иначе ни за что бы не был кончен Дневник, а теперь еще есть надежда, что я допишу его в Старой Руссе.

Пишешь тоже, что Федя ждет, что я привезу: но, голубчик, если мне и удастся купить им платьице, то это не произведет никакого эффекта: он ждет диковинок, игрушек, а как я привезу игрушки? Я об этом много и сам думал, а теперь еще больше озабочен.

Думаю, что достану 50 экземпляров в типографии. Впрочем как-нибудь дело решится.

И потому, если ты сама не напишешь Коле, то и не знаю, как это сделать. (N.B. С получением же этого письма нечего уже Коле писать: будет поздно).

У меня с одной типографией будет сколько возни: все написанное мною и что сдам в типографию, надо будет еще раз перечитать с пером в руках, потому что здесь не успел.

Пишешь о квартире и о 50 экземплярах. То-то и беда, что если ключи у Коли, то как успею я дать ему знать и взять их у него, когда в Петербурге буду всего одни сутки?

Таким образом, если не будет задержек в дороге, прибуду 12 августа (вышли лошадей). Если будет задержка (которой не предвижу вовсе), то уведомлю из Берлина, а если не будет --не напишу уже больше ничего.

Теперь же пишу лишь несколько строк, потому что занят ужасно, а укладываться даже и не начинал, и скверная прачка не приносит белья.

Бесценная моя Аня, получил твое письмо и сегодня, в пятницу последнее. Хорошо, что пришло сегодня, а то завтра, в субботу отправляюсь отсюда в 6 1/2 часов утра, и если б пришло в субботу, то я бы не получил.

Еще раз напишу в пятницу. Тогда напишу наверно, когда выеду, и все-таки ты письмо получишь дня за 2 до моего приезда. А теперь цалую тебя всю, жадно, с мучением и ножку твою бессчётно. Люби меня и жди меня. Деток благословляю, сохрани их бог.
Твой весь весь

Ф. Достоевский .

Не понимаю, для чего я так понадобился Языкову. Пустяки какие-нибудь. Елисеевы опять [вчера] повернули ко мне и любезнее чем когда-либо. Ну да все равно. Хотели уехать 5-го, но теперь как-то оттягивают. Боюсь, чтоб не пришлось возвращаться с ними в одном поезде. Это беда. Но довольно.

Не изменяй мне в этом, напротив, умножь дружбу собственной откровенностью (которой у тебя иногда нет), тогда у нас пойдет еще в 10 раа лучше. Счастье будет, Анька, слышишь.

Тоскуй, ангел мой, тоскуй во всех отношениях обо мне -- значит, любишь. Это мне слаще меду. Приеду, зацалую тебя. А ты мне снишься не только во сне, но и днем. Но обожаю и не за одно это. Ты в высшей степени мне друг -- вот что хорошо.